В редакцию газеты прислала свой рассказ-воспоминание о далёких днях детства жительница Сыктывкара Анна Малыхина. Трогательные строки переносят нас в Зеленец, где прошло детство Анны Георгиевны, где покоятся на сельском кладбище её родные, в том числе дедушка – последний священник местной церкви, построенной в 1833 году. Рассказ Анны Малыхиной приводим в авторском варианте с небольшими редакционными правками.
Зеленецкий дом. Лето. Я нахожусь в комнате, которая вся залита солнечным светом. Мама приносит меня на руках и ставит на пол. В другом конце комнаты папа протягивает ко мне руки и просит подойти. Я медленно делаю шажок и падаю. Мама подхватывает меня и смеётся. Я снова пытаюсь неуверенно шагнуть и протягиваю руки к маме. Она снова ставит меня на ножки и манит к себе. Я делаю несколько шагов и вновь сажусь на пол. Делаю несколько попыток и уже более уверенно начинаю перебирать ножками, держась за руку мамы. Подхожу к большому столу и прохожу внутрь, не задевая столешницы. Это мне понравилось, и я скрываюсь под столом.
Комочек, завёрнутый в одеяльце
Родилась я январским морозным утром. Никто в доме не знал, что вечером накануне мама ушла рожать. Утром она уже вернулась со мной. Маленький комочек, завёрнутый в одеяльце, положила к бабушке на печку. Сама принялась хлопотать по хозяйству, растапливать печь и готовить завтрак. Когда все проснулись и сели за стол, вдруг слышат, кто-то на печке запищал. Вова, которому в то время было семь лет, пошёл посмотреть, не кошка ли родила котят. Увидев меня, очень расстроился и сказал: «Зачем нам принесли ещё одного ребёнка, ведь нам и самим не хватает еды». То, послевоенное время, было действительно голодное. Мама с папой только недавно переехали в Зеленец, надо было обживаться на новом месте. Четверо младших детей – Валя, Вова, Нина и Роберт – жили с родителями. Лёва служил в морфлоте, Ира училась в Архангельском мединституте, Слава – в горном техникуме в Воркуте. Конечно, для всех было большой неожиданностью моё появление на свет, ведь папе было уже 47 лет, а маме 43 года. У мамы не стало молока, чтоб кормить меня – пришлось срочно покупать козу, благодаря которой я и выжила.
Мир большого двора
Я запомнила тепло родного дома, мягкий ласкающий взгляд мамы и голос её, напевающий мне колыбельную песню. И огромный мир большого двора, когда я впервые переступила порог дома и вышла на крыльцо. Осторожно спустилась вниз по лестнице и начала первое в своей жизни путешествие. Солнечный свет был так ярок, а пряные весенние запахи кружили мне голову. А из дома выносят все вещи, такие знакомые, но на улице они кажутся совсем другими. И одеяло, сшитое бабушкой оригинальными узорами из разноцветных лоскутков, становится ковром-самолётом. Я ложусь на него, и бездонное небо приближается ко мне. Лечу в этом необъятном небе среди причудливых облаков, которые превращаются то в сказочный замок, то в жар-птицу. А вот медный таз вдруг засверкал на солнце. Его почистили песком, ополоснули талой водой, и вот уже отразилось в нём солнце во всем его блеске. Домотканые половики тут же намокают в весенней воде, их бьют скалками и вывешивают на заборах.
Весь двор становится разноцветным. До амбара идти далеко, нужно пройти дровяник – там всегда прохладно и пахнет сосновыми дровами, смолой, по стенам развешаны пилы, топоры, в углу стоят лопаты, грабли. А ещё нужно пройти мимо погреба, сейчас он доверху набит утрамбованным снегом. На дворе снега уже нет, а в погребе он сохранится до середины лета – там всегда прохладно и пахнет сыростью. На двери строения висит большой замок, он никогда не запирается, но всё равно висит. Я прохожу мимо и вот уже амбар – таинственное и немного жуткое место. Всю зиму он стоял занесённый снегом, а тут его открыли во всю ширину двери, и запах тления выходит из него. Внутренность амбара наполняется теплом и светом. Я вижу стеллажи по стенам, набитые старыми книгами, газетами, журналами. Сундуки разных размеров стоят на полу. На перекладинах развешаны тулупы, разные одежды, которые сейчас выносят сушить во двор. У одной из стен стоит большой ларь, который набит всякой всячиной. Когда его открывают, я влезаю на приступку, чтоб заглянуть вовнутрь. Поблескивают под стеклом в золотых ризах лики. «Это иконы у дедушки», – говорит мама. А вот чугунный чёрный крест – на нём распят человек. «Это Иисус Христос», – поясняет мама и закрывает ларь. А мне ещё долго видится распятый Иисус, и я не понимаю, за что же его распяли.
Переселение в летнюю половину
А в доме в это время всё чистят, моют, перетряхивают. Когда заканчивается эта кутерьма, и я захожу в дом, его не узнать. Выставлены двойные рамы, окна вымыты и кажутся без стёкол. Пол блестит от свежей жёлтой краски. Большая печь выбелена, и как невеста стоит среди кухни. Меня переполняет такая радость от всех этих превращений, что я смеюсь и кружусь по комнате. «А у нас готова уже летняя половина», – говорит мама. Для меня это новый большой и светлый мир, где я буду жить с бабушкой всё лето. Комната в летней половине дома огромная и светлая. В углу стоит печь до потолка (голландка), а возле неё большой чёрный комод, над которым висит картина. Грустная девушка в белом платье сидит на скамейке возле пруда, а лунный свет освещает её. Я долго рассматриваю печальное лицо красавицы, и мне становится её жалко. Осматриваю железную кровать с витыми узорами на спинке. Летом кровать покрывают пологом, чтоб не кусали комары. Здесь сестра Валя любила рассказывать мне страшные истории…
А из кухни тем временем доносятся вкусные запахи. Это бабушка уже вытаскивает из печи колобки, круглые и румяные, как солнце, шаньги с творогом и картошкой. Всё это богатство ставится на стол. Я взбираюсь на лавку возле стола и, уже нет терпения ждать, хватаю первую попавшуюся шаньгу. Обжигаюсь, но не выпускаю из рук. Вот и самовар вскипел. Он ставится на стол, как самый важный хозяин. Родные садятся вокруг стола, и я начинаю считать всех по пальцам – но пальцев не хватает, и я оставляю это занятие. Как же тепло и уютно за большим столом, где всё такое вкусное! И картошка, дымящаяся в чугунке, и рыба, зажаренная на сковороде, которую рано утром наловили мой отец с братьями. Наконец все насытились, и бабушка начинает, не спеша, разливать чай из самовара в красивые чашечки с блюдцами. Каждый выпивает по несколько чашек душистого чая, пока не опустеет самовар. А в это время идут неторопливые разговоры за столом. У меня слипаются глаза, и кто-то бережно берёт меня на руки и укладывает в постель. Так закончился один из дней моего детства.
Последний священник Зеленца
Троица, запах берёзы, свежесть и чистота в доме. Мы все собираемся на кладбище. Я еще ни разу не была там, но знаю, что там похоронен мой дед Стефан. В доме всё напоминало о нём. Вот кровать, на которой он спал, полка с книгами в толстых тиснёных переплётах, в сундуке – его облачения и яркие одеяния. Мама одевает меня в светлое платье, и мы большой семьёй выходим на улицу. Со всех домов нарядные люди тоже направляются в сторону кладбища. Мы проходим возле церкви – она одна возвышается над всеми домами и видна со всех сторон – белая с высокой колокольней. Здесь служил мой дед Стефан. Незнакомые люди подходят к нам, называют мою бабушку матушкой и здороваются с нами. Потом мы переходим ручей, поднимаемся на гору и заходим на кладбище. Оградки возле могил деревянные, а большинство захоронений и вовсе без оградок. Находим могилу дедушки, он похоронен возле большой сосны, на деревянном кресте надпись: «Попов Стефан Михайлович (1873-1945)». Мама с отцом поправляют могилку, укрепляют крест и ставят оградку, а мы с бабушкой собираем цветы и кладём на могилку. Потом садимся на только что сколоченную скамейку, бабушка достаёт выпечку, яйца – поминаем деда Стефана. Пусть земля ему будет пухом. Подходят односельчане, кланяются: «Батюшка наш, отец Стефан, царство тебе небесное», – говорят люди. Бабушка потихоньку утирает слёзы. Мне становится её жалко, я подхожу к ней и прижимаюсь к её руке, а она гладит меня по голове.
Сейчас, когда я приезжаю в Зеленец и прихожу на кладбище, вижу целый городок из железных всевозможных оград. Вот и наша ограда разрослась, возле могилы деда Стефана покоятся все родные, те, кто вместе со мной приходили навестить его в ту далекую Родительскую субботу. А мне кажется, что все они живы и сидят рядом со мной, как тогда в далёком моём детстве.
Анна МАЛЫХИНА.
На фото: 1950 г. Зеленец. Семья (из архива автора).
